Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных

«Во мне нет ничего первоначального. Я — совместное усилие всех тех, кого я когда-то знал»

Чак Паланик


КаленДАРь - праздник на каждый день
URL
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
18:40 

Она долго выуживала из своей памяти символы и буквы, вспоминала заветные слова-пароли, боролась с редактором и вот, потерявшая множество драгоценных нервных клеток, заляпавшая клавиатуру и мышку липкими от пастилы руками, она наконец то смогла довольно осмотреть картинку на светящемся мониторе... Основа ее будущего дневника готова... Маленький кусочек сети, который вскоре должен был стать ее маленьким миром.

@музыка: Би-2 & Чичерина - Мой рок-н-ролл

@настроение: Дождливо-туманное

21:07 

Они шли по утренней улице, рассматривая редких прохожих, которые спешили куда то, засунув руки в карманы и спрятав лица за поднятыми воротниками. Сере небо хмурилось и вот вот должно было пролить слезы-капли на грязный асфальт. Он что-то тихо ей рассказывал, а она изредка кивала и улыбалась одной из своих множеств улыбок.
Первые капли дождя застучали по тротуару, но спасительное кафе было рядом. Заняв любимый столик у окна они как всегда заказали матте. Белозубый официант принес две маленькие тыковки с серебряными трубочками. Было так хорошо и тепло, что ни разговаривать, ни думать не хотелось, они просто сидели и улыбались, как будто понимали друг друга без слов. Полосатый шарф, постоянный спутник их прогулок, нашел свое место на краю стола, сумка была заброшена по стул, ее любимые перчатки-варежки расположились на коленях... Все было как всегда, и одновременно совершенно по другому. Но так и должно было быть.

19:28 

Вчера был День поиска сказок... Свою я неожиданно нашла в фонтане^^
Сегодня День раскрашивания серых будней, основная часть прошла просто здорово)) и ничего, что мы несколько раз показали себя идиотами... главное же что мы о себе думаем?... да ведь?!ОО

@музыка: Чичерина - Жара

@настроение: Цветное

19:35 

Скорее бы уже настала ночь, чтобы в доме погасили свет, и наступила долгожданная тишина... Тогда я смогу свободно путешествовать по Интернету с чашкой кофе в руках...

00:14 

Она подбежала к нему вся раскрасневшаяся и абсолютно счастливая. « А ты знаешь какой сегодня день?!» Он улыбнулся: «она как всегда не поздоровалась». «День необдуманных поступков!!»
«Оо нет, значит сегодня опять меня будут таскать по подворотням и закоулкам, а в довершении всего мы залезем в какой-нибудь фонтан и будем брызгаться»
«Пошли, я покажу тебе одно обалденное место!»… и схватив его за руку она устремилась в ближайший переулок, из которого вынырнула минуту назад.
Они долго петляли, ныряли в арки и перебегали дороги. Она что то возбужденно рассказывала, активно жестикулируя, а он шел, засунув руки глубоко в карманы и улыбался своей тихой теплой улыбкой. Он любовался длинными рыжими волосами, которые блестели в лучах тусклого осеннего солнца, ее забавными фиолетовыми кедами на высокой платформе, на которой она умудрялась очень резво бегать и ее волшебной улыбкой, от которой даже серое небо Питера становилось светлее.
Они свернули в один из многочисленных дворов-колодцев. «Куда это мы пришли?» Он притянул ее к себе, намереваясь запечатлеть на ее губах легкий поцелуй, но она со смехом выскользнула и за рукав потянула его к ближайшему подъезду. Они зашли в темный, пахнущий сыростью и кошками подъезд и пошли на верхний этаж. Она конечно же прибежала первая и с улыбкой ждала пока ее спутник поднимется по старым рассыпающимся ступенькам. «Тадааам!». Она указывала на неплотно закрытый люк, который вел на крышу. Он с недовольным лицом посмотрел на нее. Она сделала умоляющую мордочку и он сдался. Он всегда поддавался на ее уговоры, просто не мог сопротивляться, когда она обнимала его за шею, и ее слова щекотали его шею «Ну давай, ну пожааалуйсто, это будет здорово!»
Через пару минут они сидели на старой крыше, немного нагретой солнцем, и пили зеленый чай из бутылочки
Она засмотрелась на него. Его каштановые волосы, раздуваемые уже пахнущим осенью ветром, казалось впитывали в себя лучи Солнца, глаза цвета крепкого кофе смотрели с такой теплотой и пониманием, что она практически кожей чувствовала его взгляд. Взгляд любимых глаз.
. «Ну вот, а ты не хотел идти! Вот видишь, я как всегда оказалась правда - тут же хорошо, правда?»
«Да, Пчелка, ты как всегда оказалась права…» Еще долго они сидели на крыше и целовались, укрываясь его пальто от накрывающего их вечера.


@настроение: Устала. Внутри маленький голодный зверек

19:01 

Почему все не может быть хорошо? Просто, безвозмездно... Я не прошу многого, просто немного удачи и терпения

Интересно, существуют ли где-нибудь розовые пушистые слоники? А если существуют, едят ли они вишневое варение? А есть ли у них маленькие крылья? Может они им не нужны, они просто прыгают по облакам...


@музыка: Аматори-Сжигая мосты

@настроение: Плохое. Просто тупо плохое

19:28 

Сегодня у меня в шкафу на свет появилось пять маленьких серых комочков ^^

А еще с этого понедельника я меняю свою жизнь.

Что теперь я должна делать. Обязательно. И "со следующей недели" и "ну последний раз можно!" не принимаются!

1) Делать уроки. Только нормально, а не половину и только те, которые нравятся

2) Заниматься по ЕГЭ!!! От этого зависит все, о чем я так мечтаю...

3) Жить по Кален ДАРю

4) При ближайшей возможности записаться на шейпинг

5) Неделю поклоняться кефиру


@музыка: Точь-в-точь - Для нее

@настроение: Кефирное

15:18 

День первый

Ну в принципе все нормально. Правдо кушать хочется немного... А еще чаю... с сушками... и чтобы дома тепло было,а не как в морге=\ Сегодня картошечно-кефирный день, завтра будет творожно-кефирный, послезавтра еще какой то.... Кефир кефир кефир, я чувствую, что возненавижу его под конец недели

А новую жизнь начать оказалось не так то и просто... С вкусной едой и постоянным он-лайном ушло что-то такое, что хоть как то раскрашивало будни, и теперь я ощущаю себя бесцветной и засохшей, как фикус в больнице, который давно питается бычками и кожурками от семечек.

Неужели сказки нет? Неужели так вот и придется всю жизнь прожить в неинтересном мире, где все серое и безвкусное?

16:57 

День второй

Сегодня забежала купить себе сметану, в итоге проторчала в хлебном отделе, наслаждаясь запахом свежего хлеба... Хочу багет! Теплый и вкусный...
Интересно, я выдержу неделю такой жизни? А две? В голове кроме мысли "хочу жрать" ничего нет, какая учеба в таких условиях?!=(



16:04 

День третий

Меня тошнит от кефира!!! Хочу кофе!!! Но зато с меня сваливаются джинсы-хороший знак^^
Хочу во Францию...

@музыка: Чичерина-На запах

@настроение: Тошнотворное

22:49 

Заболела. В голове такой туман... Не надо было бродит под дождем( В горле поселились маленькие котята, которые царапаются своими острыми коготками изнутри, а мир сузился до невероятно маленьких размеров. Хочется укутаться в огромный мягкий плед и проспать вечность. А еще пить горячее молоко с медом и маслом, обжигаясь, а потом лежать под одеялам и ныть что жарко, а мама строим голосом отвечала бы "Терпи, так быстрее выздоровешь"...
Горячего чаю мне, горячего чаю!

@музыка: дождя

@настроение: болезенно-предвкушательное

13:17 

"Арабская ночь, волшебный Востооок....." День Собирания каштанов неожиданно завершился дикими плясками в одеялах и созданием странноватых зверюшек. Спасибо Дане за классно проведенный вечер/ночь, прогулка по вечернему городу была чудесной, а кофе в полупустом Макдаке показалось мне прекрасным =*

21:44 

Вроде бы ничего особенного, просто шла от репетитора. как обычно заглушая шум города музыкой из наушников-которые-постоянно-выпадают. зашла в зоомир, помечтала о крыске. перескочила через очередную лужу, повернула за угол дома... аж зажмурилась. золотой закат отражался в лужах, дробился в окнах, отражался от проезжающих машин. конечно, не сфотографировать такое чудо я не могла. ну и что что посредине тротуара, ну и что толкаются люди, ворчат и плюются словами...
необычное рядом, просто мы не можем оторваться о проблем и взглянуть вокруг.


@музыка: Оркестр Че - Гутен Морген Маяковский

@настроение: Шерстянное

23:19 

День отражения в лужах
Она шла по пустой улице, Небо моросило мелким противным дождиком, который проникал даже под зонт, который безуспешно пытался прикрыть ее своим маленьким куполом от непогоды. Серые дома глазели пустыми глазницами, раззевали бездонные рты-подъезды, кошки бесследно исчезли в подвалах; жизнь шла только за окнами, в которых горел теплый гостеприимный свет, мелькали тени... Она медленно брела по улице, кеды промокли насквозь, развязавшийся шнурок унылым червячком тащился в след, уже не надеясь быть завязанным. Деревья неизвестного происхождения кидали в нее пожелтевшие листья, капали с веток прозрачными слезами.
Она шла, как обычно уставившись в одну точку и плавая в своем Океане Мыслей. Вдруг перед самым носом полетел маленький красный листок... Она вздрогнула и опустила глаза на серый потемневший асфальт. Листок опустился в центр лужи, которая разлилась маленьким морем посреди тротуара. В маленькой воде отражалась крона дерева и кусочек серого осеннего неба.
Там, под несколькими сантиметрами прозрачных слез существовал маленький мир, в котором была вечная осень...
Редкие прохожие, спешившие в свои квартиры-крепости, с удивлением и смотрели на девушку, сидевшую на корточках посреди тротуара. Пристальным взглядом зеленых грустных глаз она изучала маленькую лужу... Маленькое окошко в вечную осень.

@настроение: Осеннее

23:05 

Черный кофе в любимой кружке
...холод оконного стекла на щеке
...колючее одеяло на ногах
...дождь из тяжелых облаков
...голова, забитая серыми мыслями

23:09 

Идет по утренней серой улице (Питер?), рассеянный, серое пальто по колено, длинный полосатый цветной шарф, который постоянно метет бахромой мостовые, сумка, на которой пара значков и маленькая нашивка гринпис...на ногах-бордовые старые потрепанные кеды....возможно он в очках в тонкой черной оправе, а может и без них, он просто близоруко щурит большие грустные глаза цвета кофе... средней длины каштановые волосы,которые всегда растрепанны и хватаются за ветер.... он спокоен, встречая тебя, нежно целует в щеку и улыбается теплой улыбкой...вы любите ходить по маленьким кафе и следить за прохожими сквозь большие витрины, ты постоянно рассказываешь ему что то, размахиваешь руками, а он смеется тихой улыбкой и держит тебя за руку...
вы бы как я уже сказала сидели в кафе, пили горячий шоколад и кофе,болтали о книгах или фильмах...сидели бы на набережной и кидали уткам кусочки белого хлеба... в голове вертится картинка: дождь, дорожками стекающий по прозрачными стеклам-стенкам остановки, ты и он, сидите рядом, спрятав руки в рукава, просто молчите и наблюдаете за проезжающими троллейбусами (да,точно,Питер)...твои ноги не достают до земли, а его кеды насквозь промокли, ведь он так невнимателен и постоянно наступет в глубокие лужи...его шарф лежит у тебя на плечах, и создается такое впечатление, что он обнимает тебя теплым полосатым крылом... ты просто смотришь в его глаза, и слова тут не нужны...
он ждал тебя целых полчаса, а ты все не шла и не шла... серый день вот вот должен был перейти в сумрачный вечер... стал накрапывать мелкий противный дождик (так обычно бывает в Питере))...он уже изгрыз весь край своего полосатого шарфа, но тебя на горизонте не было... неловко переминаясь с ноги на ногу он расстерянно смотрел по сторонам:"Неужели не прийдет?" Грустно каркали вороны и ветер продувал промокшее пальто насквозь... Ожидание было мучительным..."Именно сегодня я хотел сказать так много важного..." Тут кто-то дернул его за край шарфа. Он, резко обернулся, надеясь увидеть тебя... Ты стояла мокрая и замершая, с ресниц свисали прозрачные капли... "Я забыла зонт" тихо сказала ты.... Он посмотрел в твои глаза, прижал тебя к себе... поцелуй закрыл от любопытных прохожих раскрывшийся зонт... "А я взял...пошли пить кофе, я жутко замерз"...
Он так и не понял как все это получилось...ты просто вспыхнула, развернулась и убежала, а он остался стоять один на пустой мостовой... Еще секунду назад вы просто тихо стояли, взявшись за руки, и слушали звуки города, а теперь он недоуменно хлопает ресницами и смотрить в пустой конец улицы, где скрылась маленькая фигурка такой дорогой ему девушки... Что не так? Что он такого сказал? Чем он ее обидел? Покрепче намотав шарф он тихо бредет вниз по улице... развязавшиеся шнурки путаются под ногами, но ему не до них сейчас...он копается в себе, перебирая все мелочи последних минут... Тут в дали,среди толпы он видит ее, беглянку. которая исчезла, так ничего и не обьяснив...он кидается в самую гущу людского потока, то теряя из вида, то сново улавливая среди безконечных зонтов рыжие пряди длинных волос. Отдавливая ноги, распихивая зазевавшихся острыми локтями, он наконец то достигает ее... Хватает за плечо, разворачивает лицом к себе... "Парень, ты чего?"-совершенно незнакомая девушка с недоумение смотрит не него. "Извини, ошибся"... Измученный и помятый выбирается из толпы и устало бредет к дому... А потом было несколько мучительных воспаленных дней, проведенных в ужасном ожидании...
Ты не брала трубку и не отвечала на крылатые сообщения айсекью... Мир стремительно терял краски, корабль уходил на дно и выхода видно не было. Утро встретило его серым дождливым небом, а чайник противным свистом... Посмотрел на часы-как всегда опаздывал. На ходу накинул пальто, намотал шарф, он бросился вниз по лестнице, забыв про лифт... Опять спать под размеренную лекцию лектора, пить зеленый чай из бытылочки, которую он как всегда купит у перехода...А ведь она тоже любит зеленый чай... Он выбегает во двор, наступает в глубокую лужу, но ему все равно-на скамейке на против подъезда сидит она...замершая, она напоминает маленького воробья. Он тихо подходит к ней, садится радом. "Почему ты ушла? Что случилось?" Ты тихо улыбаешься в ответ, пряча лицо у него на груди.."Ничего, главное сейчас все хорошо". Он крепко обнимает ее, вдыхая запах волос"... "ваниль... ее любимые духи.."
Прохладный осенний вечер, вы бредете по скверу, загребая ногами мокрую листву... Изредка перебрасываетесь короткими фразами, слушаете музыку из одних наушников... в голове грустно поет
Флер, и не хочется прерывать волшебных секунд... Она ниже его, по этому наушник все время выпадает у нее их уха... Он косится на все ее безнадежные попытки вставить наушник назад и тихо луыбается... Она недовольно поглядывает на его улыбчивое лицо и только хмурит брови. В конце концов они останавливаются. Наушники убраны, голубой айпод выключен. В голове поет Флер, на губах вкус его губ, над головой серое дождливое небо Петербурга.
Ты первый раз в его квартире. Вдыхаешь запах старых книг и старой шерсти.. Комната маленькая, но уютная, практически до потолка завалена старыми журналами и книгами, повсюду беспорядок, как после катострофы мирового масштаба. Ты смущенно просишь тапочки, он не менее смущенно отвечает, что последние тапочки сжевал щенок-дворняга. Проскакав на цыпочках к дивану, ты садишься на него с ногами, обнимаешь колени и рассматриваешь Маленькое Логово... На столе громоздятся чашки с недопитым кофе, лежат какие то непонятные провода в перемешку с недоделанными фенечками, и только ноутбук сверкает чистотой-им он пользуется часто... Да что говорить, он всегда он-лайн, только если не гуляет с тобой или не находится в институте... Рассеянный взгляд скользит дальше... На многочисленных полках стоят книги, твой цепкий взгляд выхватывает невесть откудо взявшийся там маленький сухой бутон розы... он следит за твоим взглядом, неловко переминаясь с ноги на ногу, подходит к полке, берет мертвый цветок и протягивает его тебе "Помнишь ты не пришла тогда, когда мы должны были встрертиться возле старой бакалейни? Я ждал тебя, и хотел подарить вот это" Ты долгим взглядом смотришь на него... Так получилось, что ваш первый цветок был увядшим.
Все было вроде бы как обычно, все то же кафе, все тот же любимый столик у окна, все то же матте через серебряную трубочку... И все таки что то было иначе, что то незримое витало в воздухе и отражалось в их глазах. Он смотрел на нее, она молча улыбалась и хлопала своими длинными ресницами. Его ладонь накрывала ее маленькую ладошку и секунды длились вечно. Сегодня он решил рассказать ей о том, что так давно поселилось в его сердце... Подошел официант и принес заказ-маленькую чашку латте, на котором шоколадом было нарисовано маленькое сердце. Она удивленно посмотрела на горячий ароматный напиток и подняла глаза. Куда делось его спокойствие? Его глаза искрились, губы странно и загадочно улыбались "Я хотел тебе сказать..." Она поднесла палец к его губам " ...и я тебя".
Она подбежала к нему вся раскрасневшаяся и абсолютно счастливая. « А ты знаешь какой сегодня день?!» Он улыбнулся: «она как всегда не поздоровалась». «День необдуманных поступков!!» «Оо нет, значит сегодня опять меня будут таскать по подворотням и закоулкам, а в довершении всего мы залезем в какой-нибудь фонтан и будем брызгаться» «Пошли, я покажу тебе одно обалденное место!»… и схватив его за руку она устремилась в ближайший переулок, из которого вынырнула минуту назад. Они долго петляли, ныряли в арки и перебегали дороги. Она что то возбужденно рассказывала, активно жестикулируя, а он шел, засунув руки глубоко в карманы и улыбался своей тихой теплой улыбкой. Он любовался длинными рыжими волосами, которые блестели в лучах тусклого осеннего солнца, ее забавными фиолетовыми кедами на высокой платформе, на которой она умудрялась очень резво бегать и ее волшебной улыбкой, от которой даже серое небо Питера становилось светлее. Они свернули в один из многочисленных дворов-колодцев. «Куда это мы пришли?» Он притянул ее к себе, намереваясь запечатлеть на ее губах легкий поцелуй, но она со смехом выскользнула и за рукав потянула его к ближайшему подъезду. Они зашли в темный, пахнущий сыростью и кошками подъезд и пошли на верхний этаж. Она конечно же прибежала первая и с улыбкой ждала пока ее спутник поднимется по старым рассыпающимся ступенькам. «Тадааам!». Она указывала на неплотно закрытый люк, который вел на крышу. Он с недовольным лицом посмотрел на нее. Она сделала умоляющую мордочку и он сдался. Он всегда поддавался на ее уговоры, просто не мог сопротивляться, когда она обнимала его за шею, и ее слова щекотали его шею «Ну давай, ну пожааалуйсто, это будет здорово!» Через пару минут они сидели на старой крыше, немного нагретой солнцем, и пили зеленый чай из бутылочки Она засмотрелась на него. Его каштановые волосы, раздуваемые уже пахнущим осенью ветром, казалось впитывали в себя лучи Солнца, глаза цвета крепкого кофе смотрели с такой теплотой и пониманием, что она практически кожей чувствовала его взгляд. Взгляд любимых глаз. . «Ну вот, а ты не хотел идти! Вот видишь, я как всегда оказалась правда - тут же хорошо, правда?» «Да, Пчелка, ты как всегда оказалась права…» Еще долго они сидели на крыше и целовались, укрываясь его пальто от накрывающего их вечера.
Она позвонила ему и сказала, что купила два билета на балет. Щелкунчик. На завтра. Он конечно же с начало не поверил, но потом ему пришлось принять горькую правду-ему придется идти в театр, и сидеть там час и то и полтора под завывания классической музыки. Он встретил ее около подъезда с маленькой белой розочкой, все как положено. Она вышла и чинно-благородно приняла подарок, она не размахивала руками и не тараторила как обычно, и одета была странно-не джинсы и забавная майка с кексами, а черное платье и туфли на высоких каблуках. Он сразу почувствовал себя рядом с ней странно-как со стороны увидел свои старенькие потрепанные кеды и любимое пальто,которому уже почти четыре года.
Но тут она скосила глаза в его сторону, засмеялась своим заразительным смехом и потрепала его по голове, разлохматив и так торчащие каштановые локоны. И сразу все вернулось на свои места. Он улыбнулся и крепче сжал ее руку. И вот они в зале. Места замечательные-балкон с права от сцены, и все видно как на ладони. Она сидит с важным видом и смотрит в маленький биноколь,который чудом умудрилась урвать в гардеробе. Он сидел и задумчиво ковыряет позолоту на перилах. Минуты тянуться мучительно долго, от громкой музыки уже начинает болеть голова, мужчины в трико уже порядком надоели... Наконец он не выдерживает и шепчет ей на ухо: " Может просто погуляем,а?" Она делает недовольное лицо, но в глазах уже пляшут смешинки. Вестибюль поражает своей тишиной и безлюдностью. Они медленно бредут к выходу. "Может поищем зеркало, мне нужно привести себя в порядок" Он плетется за своей никогда не унывающей подругой, она на удивление быстро идет на своих огромных каблуках и вот скрывается за поворотом. Он пытается догнать ее, заворачивает за угол и останавливается... никого нет, пустой холл. Ее нигде нет. Из-за ближайшей портьеры доносится тихий смех, он отворачивает тяжелую бархатную штору... Так оно и есть, на него смотрят два карих глаза, в которых пляшет огонек смеха, на губах-всеосвещающая улыбка... Он обнимает ее и привлекает к себе... Глаза в глаза, губы на губах, сердца бьются в унисон...


Надеюсь ты не обидешься что это теперь будет жить тут=)

00:34 

Я=>

03:01 

На улице весь день непогода, но надо идти к репетитору. Собрав остатки воли она выходит из дома. С неба сыпется мелкий дождь, который проникает противными мокрыми пальцами под старенькое пальто цвета кабачковой икры, кеды сразу же промокают. Она чувствует, как тоненькая струйка воды сначало втекает в правый кед, потом пробирается потайными путями в левый, и вот уже все ноги мокрые, холодно и мерзко. В наушниках Оркестр Че проникает звуками музыки в голову. Деревья практически укрыли Мать-Землю своей листвой, и по этому уже ничто не раскрашивает серый город.
Она идет по тротуару, рассматривая плитку под ногами... А если наступать только так, чтобы под кед попадало лишь две плитки? А три? тогда шаг становится длинным и неловким... А если наступать параллельно им? Тогда косолапишь...
Магазины с одеждой и сумками слева, ряд машин справа... Одни иномарки... Всегда казалось что на них ездят хозяева этих магазинов... Наверное здорово оказаться сейчас в теплом салоне... Тогда можно было бы через минуту оказаться в конце длиной улицы и не мерзнуть под порывами осеннего ветра...
Шум. Повернула голову. Школа. До нее не доедешь... потому что четырнадцатый сюда не ходит... Не ходит... Очень жаль что не ходит... Ему же не сложно. Тогда все сейчас было бы по другому... Просто не надо быть такой глупой. Сколько еще раз ей проваливаться в одну и ту же яму? Ну она же не виновата что эта яма перебегает с места на место, оказываясь каждый раз впереди, маскируется под разных людей... Наступила в лужу. Тихо матерится. Наушник выпал, запутался в шарфе... Надо купить новый шарф, а то этот совсем старенький. Но зато любимый. Любимый. Видимо только шарф может быть любимым. Потому что глупая.
Идет дальше, переключает музыку. Слот-Две капли... Слишком сопливо, Стигмата-Лед... Слишком тяжело... Аматорий - Дыши Со Мной... Так и написано-разными буквами. Раздражает, надо переименовать.
Дыши со мной еще один день
Я буду считать часы
Прижми ладонь к груди моей
Оооо...

Вспоминает. Улыбается. Не так уж все и плохо. Зато можно вспоминать все то немногое и доброе что было. И думать о том что не было. Прячет в старенький шарф лицо поглубже. Нос замерз. Всегда мерзнет. И вечный насморк. Наверное надо полечиться. Капли там всякие и разогретую соль в носовом платке поприкладывать. Тогда все будет хорошо. И все вспомниться. Или забудется. Нет, ума не поприбавится, это точно.
Раздражается. Выдергивает наушники. Почему туда идти так долго, а обратно так быстро? Лучше бы наоборот. И тогда можно было бы быстрее отсидеть противную алгебру и долго ползти домой, рассматривая серое небо и плитку под ногами... Или фотографировать капли дождя на ветках рябины... тут так много рябины... Она любит этот район. Тут все серое и тихое. Можно идти и не о чем не думать. А еще тут начиналось что то хорошее и доброе. Но умерло. Умерло молодым. Очень грустно.
Странно, прошло довольно таки много времени, а она стало задумываться об этом все только сейчас... Почему? Лучше бы жила она потихоньку, незаметная и неопределенная, не впутывалась ни в чью жизнь, держала в абсолютной стерильности свой мирок, где постоянные дожди и северные ветра. Как в Питере. Интересно, она когда-нибудь сможет там побывать? Там наверное легко потеряться... Там много переулков и маленьких двориков, в которых здорово обдумать что-нибудь важное, сидя на старой лавочке или скрипящих качелях...
За последними домами виднеется высотка. Она была первой высоткой в их маленьком сером городке. Наверное по этому она такая гордая и прямая, возвышается над жалкими двухэтажными домиками и достает белой крышей облака. 115 квартира, 13 этаж. Здрасте Галина Викторовна... Да да, опоздала... Да, опять в кедах... Нет я не ношу каблуков. Нет, те батильоны на 11сантимитровом-исключение.
Долго тянется занятие, она уже раз похоронила в себе жалкого болезненного математика, два раза его перезахоронила и разок пролила над его могилкой слезы. Дыши глубже, еще 10 минут... Девять... Пять... Стрелки прилипли к циферблату... Наконец то. Расстается с честно заработанными ее родителями деньгами. Жалко. На них можно было купить... почти... 8 шоколадок! Математик подает слабые признаки жизни. Значит подлежит эксгумации и срочному оживлению.
Выходит из подъезда. На пороге сталкивается с каким то бледным тонким очкариком. За спиной слышен звук захлопнувшейся ловушки. Бедный малый.
На ходу наматывает шарф. Черт, бахрома теперь мокрая-искупала в луже. Наушники в уши, шум города заглушает музыка.
Что приготовил мне наш мир
Быть может он спасет тебя
На моих глазааааах...

Подпевает шепотом, старается, чтобы шаги были в такт басам песни. Неплохо выходит. Кажется что весь мир подчинен ритму.
Пересекает дорогу... Какая то бабулька машет руками и кричит что-то... Непонятно. Вытаскивает наушники.
"...лдела, совсем на дорогу не смотришь что ли!?..." И сигнал машины. Испуганный взгляд назад. Водитель остановил своего железного коня в метре от нее. Трусливым зайцем в сторону. Убежать, скрыться, подальше унести себя от противной старухи и груды железа.
Сворачивает в свой проулок. Когда то гуляла здесь со своей бабушкой... Она любит эти дворы, эту раздолбанную дорогу со множеством луж... Уже виден ее дом. Привычный взгляд наверх. Четвертый этаж, какой то из этих балконов... Вряд ли остекленный, и не тот где пластиковые окна с двойным стеклопакетом... Скорее всего вон тот, с какими то странными синими или зелеными штуковинами по бокам... А ведь он виден из окна ее кухни... Так странно. Можно ходить по одним улицам с человеком, заходить в одни и те же магазины и покупать одно и то же, но никогда не пересекаться... Хотя нет, как то пересекались... Она помнила это состояние шока и ступора, когда с языка срываются глупые фразы, и все внутри деревенеет. Забавно.
Вот и старенький дворик. Домофон на двери. Несколько лестничных пролетов, в каждом по 11 ступенек. Наверное здорово жить не на четвертом, а допустим на втором... Ключ в замок, поворот налево... "Кто нибудь есть?" Никого. Здорово. Значит можно выпить крепкого кофе с молоком и помечтать, сидя на подоконнике. А потом спать. Он когда то обещал ей присниться. И она до сих пор ждет.

17:40 

Аглая Дюрсо. Девочка с персиком

Здравствуйте, Доктор.
Вы, конечно, меня не помните. Но чтобы не ранить Вас этой бестактностью, сразу скажу: Вы знали меня как Крошку Мю. Когда-то в детстве Вы читали скандинавскую сказку про зверушек, и там была эта Крошка Мю. Она была до того невыносимой, что ее просто хотелось прибить. Но поскольку она была чрезвычайно мала, ее можно было в любой момент утопить даже в заварочном чайнике.
Если бы Вы помнили все мои подлости, Вы бы рвали все мои письма не читая.
Доктор, я хочу Вас утешить. Мы тоже многого не помним. Например, мы не помним, ради чего мы все это затеяли и чего добивались.
То есть сначала мы хотели быть беспечными, бесполезными и бесстрашными. И были таковыми. Потому что мы были уверены, что не будем одиноки и никогда не опаскудимся, чтобы пожениться.
Я говорю о нас с Персиком и об одном иллюзионисте, Доктор. Вы, естественно, не в счет, потому что вы никогда не питали иллюзий относительно одиночества.
Мы не боялись быть счастливыми, потому что ничего не знали о крестике на ладони, под средним пальцем. Об этом крестике нам сказал иллюзионист, но это было намного позже.
Доктор!
Это было задолго до иллюзиониста. Это было пятнадцать лет назад.
Мы жили в доме на Маяковке, на третьем этаже. Это была квартира великого мецената и покровителя искусств Морозова. Там были обои из тисненой свиной кожи, потолки с деревянной резьбой и ванна на львиных лапах. Это все было аутентичное, морозовское. А потому щербатое и кое-где зацементированное и заткнутое газетами.
В двери в ванную было окошко. Оно было в виде бабочки, но однажды я проткнула его рукой.
Телефон мы провели из парикмахерской на первом этаже. Воду грела колонка, но она была старая, вдобавок ко всему многие забывали сначала включить воду, а потом прибавить газ. Из-за этого колонка часто выходила из строя, а однажды, когда Персик решил потушить пальто в ванной и опять забыл перекрыть газ, колонка затряслась, напоенная паром, и чуть было не снесла башку Панку отлетевшей передней панелью. С тех пор Панк грел воду только в кастрюльке, а Персик мылся в тазике.
Отопление нам изредка отрубали работники ДЭЗа, но мы платили им пятьдесят рублей, и они опять что-то к чему-то приваривали.
У меня была комната с эркером и антресолями над дверью. На антресоли я перебралась спать после того, как меня испугала девушка Анна. Они расталкивала меня несколько раз по ночам, чтобы рассказать свои сны. Снилась ей всякая дрянь, я бы такое даже не стала смотреть.
Анна жила через комнату, в соседях у меня была возлюбленная пара, и все остальные жаловались, что страшно спать, потому что по ночам кто-то воет.

Это называлось сквот. Потому что прав и обязанностей жить в этой квартире никто не имел. Мы там жили исключительно из любви к искусству жить.

Никто точно не скажет Вам, Доктор, сколько нас было. Поэтому ротация была, как в метро в час пик. Мы не успевали мыть чашки, и многие пили чай из грязных, отрывая их от стола. Но потом уходили домой по-человечески поесть и вымыться и больше не возвращались.
Девушка Анна жила точно. Она занималась изучением сновидений. Она даже ездила в Дюссельдорф на конференции по люсидным снам.
Еще жил музыкант, у него вся комната была завалена примочками и стоял усилитель «Маршалл». Это было самым неприятным. Потому что музыкант дико фальшивил, а «Маршалл» все это простодушно усиливал до невыносимости. Но в остальном музыкант был милым человеком и притом очень хозяйственным. Он варил нам суп из сырков «Лето».
Еще жили два буддиста. Он на Арбате стучал в барабан, она свято верила в реинкарнацию, чтобы понравиться ему. Она его убедила, что в прошлой жизни он был ее сыном. Она его даже мыться одного не отпускала.
Панк работал в экспериментальном театре. Они там пели внутренними голосами, чтобы передавать эманации через пол – через пятки – прямо в душу к зрителям.
Еще с нами жил один заморыш хиппенок. Вообще-то он был сыном известного япониста, но сбежал из дома от невесты, привезенной ему отцом из командировки.
Эта невеста написала ему поутру танку:

Луна в зените.
Маленький краб взбежал по ноге.
Я теперь не одна.

Заморыш хиппи страшно негодовал, потрясая листком. Кричал, что он, конечно, некрупная особь, но так оскорблять себя не позволит.
Были еще два приличных человека, но они свалили через неделю, прихватив мой марокканский чайник, а также содрав весь уникальный паркет в гостиной, где они ночевали.
А еще с нами жил один человек, которого все принимали за иностранца. Потому что он ничего не понимал. Он не понимал, как надо соединять провода, чтобы загорелся свет. Он не понимал, как подключаться к телефону парикмахерской, он не знал, как пользоваться горячей водой.
Кроме того, он всегда улыбался, что бы ему ни говорили. Он улыбался, даже когда его чуть не отп…дили за разгром газовой колонки.
Он улыбался, кивал и удалялся в людскую. Потому что он жил в людской. Это комната, которая выходила дверью на кухню, а окном в коридор.
В людской он рисовал балерин. Это были самые страшные балерины в мире. Если бы мы тогда не упивались искусством жить и собственной бесполезностью, мы бы запатентовали мультик покруче «Хэппи три френдз».
Этот человек увешал страшными балеринами все стены в людской, поэтому заходить туда и п…дить его при таком скоплении чудовищ никто не решался.
Вообще-то никакой он был не иностранец.
Это был Персик.
Он был художником. И в комнате у него были не только балерины, под кроватью он прятал портрет. Он доставал его только тогда, когда приходила я. И это естественно, Доктор. Потому что это был мой портрет. Персик его доставал, сажал меня в кресло и тайно дорисовывал.
Дело в том, что Персик владел давно утраченным искусством семислойной живописи. Это искусство уже забыли к времени голландцев, им владел только Леонардо. Но Леонардо умер, а Персик был жив, поэтому он хотел передать секрет, пока не поздно. И он передавал его мне.
Я сначала сопротивлялась. Потому что я тогда еще продолжала хотеть быть бесполезной и беспечной. Но Персик сказал, что семислойка теперь на фиг никому не нужна. И я согласилась.
Я, конечно, могла бы безбоязненно передать секрет Вам, Доктор (ведь Вы все равно забудете), но это очень долго. У меня нет настроения тратить на Вас сегодня так много времени. Вся штука, Доктор, в том, что семислойка долговечна. И лица, Доктор, на таких картинах светятся изнутри. И никогда не стареют – не покрываются морщинами кракелюров.
Я приходила в людскую со своей клеткой. В клетке у меня жила синяя лампочка для ингаляций. Я всегда хотела иметь кого-то, но у меня была аллергия на шерсть всех животных и перья птиц, поэтому я завела себе лампочку. Я всегда носила лампочку с собой, чтобы не быть одинокой.
Я настояла, чтобы Персик написал ее на заднем плане.
Картина называлась «Девочка с Персиком».
На картине, выполненной в технике семислойной живописи, сидела Крошка Мю, которая исполняла в технике семислойной живописи портрет Персика. Эта картина была галереей бесконечных зеркальных повторений Крошки Мю и Персика. Кроме того, она была апофеозом битвы с одиночеством.
Так что уточняю, Доктор: Персик был гениальным художником. Но у него на ладони тоже был крестик, а это практически то же самое, что быть одним из хэппи три френдз.
Возможно, именно это нас и объединило, но мы об этом не догадывались. Мы думали, что нас объединяют беспечность, бесполезность, страх одиночества и амбиции. (Я вам как-то говорила, Доктор, что Персик хотел стать великим художником. А я хотела проходить сквозь стекло.)
Меня парило, Доктор, что нельзя прижаться ближе, чем кожа. Мне казалось, что, если я научусь просачиваться сквозь стекло, все изменится и одиночество будет побеждено.

Видите ли, Доктор, у нас были все основания биться с одиночеством. Потому что, пока мы тайно отсиживались в каморке при кухне, в квартире шла сепарационная война. Буддисты замотали свой холодильник цепью с замком. Потому что им казалось, будто кто-то надкусывает у них творожные сырки. Хиппенка, сына япониста, выгнали, потому что он курил траву, а это могло навлечь гнев милиции. Панк высказался в том духе, что нам хиппенок дороже милиции, но за это Панку запретили петь через пол, потому что его эманации не давали Анне спать и видеть люсидные сны.
Музыкант орал через свой усилитель в одиночку, потому что он назначил себя начальником. Ведь он варил нам супы из сырка «Лето» и договаривался с ДЭЗом.
Он запретил нам водить людей с улицы, нарушать внутренний распорядок и портить имущество.
Так мы прожили еще полгода.
Мы с Персиком, если не писали «Девочку с Персиком», уходили из сквота. Мы обошли весь город пешком, потому что Персик боялся спускаться в метро, он там задыхался. А по улице он очень бодро ходил. Он ходил в галереи – пристраивать своих балерин. А я ждала его на улице. Я, пока ждала, тренировалась проходить сквозь телефонные будки. Мы возвращались поздно, из своей двери высовывались буддисты, они говорили, что в доме опять воняет растворителем и они будут жаловаться музыканту.
Однажды ночью мы украли сырок из их холодильника. Мы украли его из принципа. Потому что мне ненавистны непроходимые преграды. Кроме того, у Персика был гастрит. Он жевал старый сырок, похожий на кусок мела, и говорил, что победил военный коммунизм и распределяловку по полезности.
А потом Персик закончил «Девочку с Персиком». А я – свою часть диптиха, «Персика с Девочкой», соответственно.
Персик нарисовал десять чудовищных балерин на одной картине. У всех балерин были безобразные лица обитателей сквота. Но самое безобразное лицо было у ангела, который над балеринами парил. Эта картина называлась «Мертвый ангел-хранитель». Это был приговор попытке жить беспечно, бесполезно и быть счастливыми.
Пока Персик рисовал эту картину, я прошла через стеклянную дверь на балкон (неудачно) и через дверцу шкафа в комнате буддистов (неудачно).
Персик вывесил картину ночью на кухне.
Это был конец.
Потому что никто не хочет признаваться, что он бездарен в искусстве жить.

Как я уже говорила Вам, Доктор, именно в то утро я проткнула рукой стекло в аутентичном окне в ванную. К сожалению, именно в это утро черти принесли девушку Анну из Дюссельдорфа, она выскочила из своей комнаты, еще не распакованная с дальней дороги, и довольно хамски поинтересовалась, зачем я это сделала. Я ей сказала, что мне приснился сон, КАК именно проходить сквозь стекло. И это была чистая правда. Девушка Анна окончательно вышла из себя, и я ее понимаю. Нет ничего оскорбительнее для человека, который изучает сны, как узнать, что другим тоже снятся сны. Тем более что единственный сон Анны, который можно было принять всерьез, был про то, как к нам вваливается ее отец, крупный чиновник из Подмосковья. Этот сон был вещим, потому что ее отец действительно приехал через два дня и увез Анну со скандалом.
Но в тот раз она завелась не по-детски. Персик улыбался.
Анна собрала на кухне всех выживших обитателей. Нам припомнили все, включая сырок и весь стеклянный бой. Персик кивал и улыбался как мудак.
Музыкант сказал, что они практически построили идеальное общество. Но поскольку это общество демократическое, то нам дается последнее слово.
Персик с дебильной улыбкой эльфа сказал:
– Я считаю, что каждый имеет право жить в утопии…
Теперь уже музыкант удовлетворенно кивнул и улыбнулся (он, наверное, представил себя Сен-Симоном).
Персик кивнул ему в ответ и продолжил:
– …нельзя запрещать Крошке Мю проходить через стекла.
(Идиот. Ведь нам некуда идти!)
Нам действительно было некуда идти. Мы пошли на Патриаршие и разместились на скамейке со всеми своими пожитками. У меня на коленях была клетка.
Я сказала:
– Персик, я умею жарить картошку. Я могу быть тебе полезной. Давай поженимся.
Он сказал:
– Нет.
Он заставил меня выпустить синюю лампочку в пруд. Потому что одиночество (сказал Персик) – это не приговор и тюрьма. Одиночество – это свобода. И надо этому учиться.
Куда он тогда пошел, я знаю, Доктор. Но тогда не знала.
Я смотрела ему вслед и плакала от восхищения. Потому что он владел искусством жить, оставался бесполезным и знал, что никогда не опаскудится, чтобы жениться.
Он еще обернулся и посоветовал мне попробовать проходить не через витрины, а через зеркала. Потому что надо стремиться не к другим, а к себе.
У него была действительно улыбка эльфа, Доктор.

Но он мне врал.
Через неделю он уехал к Тому. Потому что Том был ценителем прекрасного и жил в стране, где из искусства еще умудряются извлечь пользу.
Том купил всех балерин Персика и позвал его в Лондон (я об этом ничего не знала, Доктор). Потому что Персик и сам был прекрасен, как я Вам неоднократно сообщала, Доктор. Но Вы забыли.

Теперь Вы понимаете, Доктор, почему я Вам пишу? Из вредности. Я же Крошка Мю, как я Вам уже сообщала.
Я хочу Вам все напомнить, как бы Вы ни были забывчивы. Потому что сама мечтала все забыть. А не получается.
Мне было некуда деваться, Доктор.
Я превратила бесполезное искусство жить в бизнес, потому что я не умела делать ничего полезного.
Я ставила балет на площади в Милане. Я проводила показы прет-а-порте из скотча, пакетов для мусора и пенопласта. Я устраивала салюты под окнами дома для инвалидов в Ростове-на-Дону. Я построила четырехметровый за́мок из коробок от телевизоров и облицевала его пасхальными яйцами. В доме одного нувориша из Новопеределкина я сделала витражи из расписанных лаком для ногтей пивных бутылок. Я научилась танцевать на катушке от строительного кабеля. Я раскрашивала золотом пластмассовые муляжи сердец и мозгов из магазина учебных пособий и выгодно продала их одному берлинскому сумасброду, с которым мы трахались на площади у Бранденбургских ворот. И я бы трахалась с ним всю жизнь, если бы он не вздумал меня фотографировать. Потому что я терпеть не могу, когда из моего ноу-хау бесполезности извлекает пользу кто-то другой.
Этот человек считал меня сумасшедшей и страшно боялся.
Другой человек считал меня авантюристкой.
Еще один человек сказал, что я спекулирую на чужих невоплощенных желаниях быть расп…дяями.
Еще кто-то сказал, что я – памятник дилетантизму.
Один человек сказал, что он видел, как я летаю.
Но никто не сказал, что я умею проходить сквозь зеркала.
Потому что я этого не умею.
У меня не получилось выйти из стеклянного лифта.
Я не смогла пройти сквозь стеклянную дверь на балконе в Панама-Сити. И все очень смеялись над моей неуклюжестью, потому что подумали, что я подумала, что дверь открыта.
Я врезалась в витрину магазина «Прентан». И менеджер прикладывал мне лед ко лбу и причитал: «Ах, мадам, какое недоразумение, что реле не сработало».
Заметьте, Доктор, меня в первый раз назвали «мадам». Что тоже грустно.

Но дальше будет еще грустнее. Я сама не люблю писать эту часть письма. Но напишу. Из вредности.
Однажды мне позвонила девушка Анна.
Она сказала, что была на симпозиуме психоаналитиков в Лондоне и видела там Персика.
Он прекрасно продается, они с Томом отжигают, хотя Том полысел, но все равно они первые в гей-тусовке. Она сказала, что Персик передавал мне привет и спрашивал, как там зеркала. Наверное, шутил (добавила Анна).
Как там зеркала? Как там зеркала?
Я представила, как Персик шутит, и мне от этого стало тошно.
Я подошла к зеркалу (решительно, мне Персик, когда еще не шутил, говорил, что моя беда в нерешительности). Решительно.
И я там увидела несколько седых волос. И несколько морщин вокруг глаз.
И расхотела проходить. Потому что мне не понравилось это зазеркалье.
Оно было лишено совершенства и не спасало меня от одиночества.
Я решила оставить хотя бы половину морщин и седых волос по ту сторону стекла.
Я стала каждый вечер ходить в цирк. Это был маленький цирк на Юго-Западе, и там было не стыдно плакать. Я сидела и плакала от зависти.
Там прятали платочки в пустой руке. Там исчезали в шкафах. Там угадывали карту в кармане. Там глотали лезвия и огонь. Иллюзионист был очень обаятельный.
Через месяц он выдернул меня из зала на арену, развернул мою ладонь и спросил:
– Хотите, я проткну вас насквозь иголкой?
– Нет, – сказала я. – Отпилите мне лучше голову.
– Все русские женщины так склонны к жертвам, – нашелся иллюзионист.
– Да, – сказала я (на самом деле я просто считала самым оптимальным хранить голову с рефлексиями и страхом одиночества отдельно, в морозильнике).

Ночью иллюзионист признался, что увидел на моей ладони крестик. Он сказал, что у меня была бы рука гения, если бы не этот крестик. Это крестик лузеров. Такие люди в последний момент наступают на шнурок и разбивают башку, поднимаясь на сцену за «Оскаром».
Иллюзионист сказал, что уже тогда решил, что меня не отпустит.
Меня это в принципе устраивало. Потому что у иллюзиониста был вентилятор, через который он умел проходить.
Иллюзиониста это тоже устраивало. Потому что у него на ладони был крестик.
У него, Доктор, был один серьезный недостаток. Он знал, из чего состоит чудо. Он знал, куда девается платочек. Он знал, как Копперфилд выбирается из водопада, а Гудини – из цепей. Он знал, почему из икон текут слезы, знал, чем закончатся детективы. Он знал прогноз погоды на завтра. И еще он знал, что просочиться сквозь стекло невозможно.
Он все это знал доподлинно и очень от этого страдал.
Еще, Доктор, он знал, что каждый человек изначально одинок.
Он говорил мне об этом каждый день на протяжении четырех лет.
И когда эти четыре года закончились, он сказал, что не надо строить иллюзий. И лучше принять все как есть. То есть одиночество. Хотя он очень от этого страдает.
Я подозреваю, он просто боялся, что я пройду сквозь стекло и разрушу его стройную концепцию мира.
А я, Доктор, к этому времени научилась исчезать в коробке, выходить из шкафа и доставать монеты из пустого стакана.
То есть от меня была несомненная польза.
Но иллюзионист сказал, что люди не умеют меняться. И не надо пытаться быть полезной.
Хотя он очень сожалеет.
Он так сказал, Доктор, и пошел спать.
Я посидела полчаса, причитая: «Он же обещал, он же обещал!» (хотя он ничего не обещал). Причитая: «Он лишает меня тепла!» (хотя он был холодным, как брикет свежемороженной трески), причитая: «Он разбил иллюзии» (хотя он препарировал их, как патологоанатом).
А потом я утерла сопли, заставила себя прекратить это мерзкое бабство, взяла в руки молоточек для отбивания котлет и разбила все, что билось.
Не билась только ракушка, которую я привезла из Панама-Сити. Я взяла ее с собой.
Потом я нашла в старой книжке телефон Анны и позвонила. Я спросила, как до нее доехать. Она назвала адрес сквота на Маяковке.

Дорогой Доктор. Прошло пятнадцать лет, и это сразу бросилось в глаза.
Квартиру мецената Морозова было не узнать.
Там были белые стены из гипсокартона, эргономичная мебель и термовыключатели.
Анна выкупила эту квартиру и стерла следы лузеров в искусстве жить.
Она сразу сказала мне, что окна небьющиеся.
Я кивнула.
Я спросила ее, не осталось ли каких-то вещей. Например, каких-нибудь картин.
Она ответила, что если я о живописи Персика, то он уже полгода как ее забрал.
Но видно, она не очень-то продается. Потому что Персик раз в месяц стреляет у нее деньги.
Я сказала, что не верю.
Я сказала, что Том непотопляем.
Анна сказала, что Том непотопляем, но при чем здесь Том.
Я дала ей номер иллюзиониста. Потому что он тоже считает, что не надо строить иллюзий.
От нее я узнала адрес Персика.
Доктор! Сейчас я расскажу все коротко, потому что даже таких, как Вы, надо щадить.
Персик жил в сторожке какого-то писателя, в Переделкине. Но сразу становилось ясно, что сторожит писателя он плохо. Потому что у Персика было одутловатое лицо сильно пьющего человека. А пьющие – они небдительные.
И еще он ничего не слышал. Приходилось кричать или показывать жестами. Потому что денег на слуховой аппарат у него не было.
Он немного пожаловался на Тома. Потому что Том бросил его на произвол судьбы. Хотя ничего не предвещало.
Я сказала, что надо учиться быть одиноким. Что одиночество – это не тюрьма, а свобода.
Я хотела не уязвить его, а как-то поддержать. Но я очень вредная, у меня всегда получаются гадости.
Персик сказал, что учился быть свободным. Но он переехал в неблагополучный район. И ему однажды крепко врезали. Он пролежал в больнице, а потом его отправили на родину (бесплатно).
Но он с тех пор ничего не слышит.
Я сказала, что мы купим ему аппарат.
Он сказал: «Не надо». Он сказал, что каждый человек имеет право на иллюзии.
Потом он сказал, что мою часть диптиха он уничтожил. Я кивнула. Потому что на моей части главным все-таки был Персик, рисующий Крошку Мю. И там он был прекрасен, как эльф.
Каждый человек имеет право пребывать в иллюзии, что он не меняется.
Я сказала, что я поеду, но завтра привезу ему денег.
Он сказал: «Не надо».
Он сказал: «Я хочу сделать тебе подарок».
Он принес свою картину «Девочка с Персиком».
Какая прекрасная была эта девочка. Ее глаза были полны решимости!
Мне тоже захотелось ему что-то подарить.
Я порылась в сумке и нашла только ракушку.
Персик прижал ракушку к уху.
Это было кошмарное зрелище. Я сказала: «Мы купим тебе слуховой аппарат».
А он сказал: «Море шумит».
Он стоял и улыбался дебильной улыбкой эльфа.
Я взяла картину и пошла. Потому что у человека нельзя отнять иллюзий. Потому что иллюзии являются единственным двигателем души.
Персик вышел меня проводить, потому что лил дождь, а он выскочил с зонтом (это было очень по-английски).
Больше я в эту сторожку не возвращалась, потому что было не к кому.
Когда я подъезжала к городу, мне позвонил иллюзионист.
Он огорченно сказал, что зря я все перебила. Особенно монитор. Потому что в него влезть я бы все равно не смогла. Потому что он двенадцатидюймовый.

Я приехала к Анне и попросилась в людскую. Она сказала, что там вообще-то хозблок с сушилкой. Я сказала, что сойдет.
Я проработала всю ночь.
Я закрасила лампочку в клетке. Я заклеила фон фольгой, и это было похоже на зеркало. Я вклеила красное сердце, газеты, стразы, перья.
И я закрасила название.
Я дала этой картине другое название, Доктор.

Никто, кроме Вас, Доктор, не знает, что такое подлинное одиночество.
Даже мы по сравнению с Вами – глупые абитуриенты.

Эту картину я могу подарить только Вам. Потому что Вы не помните, как прошла эта жизнь. А я напомню.
Я напомню, как лил дождь, а Персик метался вокруг машины с зонтом, пытаясь прикрыть холст. А мимо проехала «Газель» и уделала нас талым снегом.
Я жестами спросила у Персика: «У меня лицо чистое?»
А он ответил: «Чистое. Все волосы – в говне, а лицо – чистое. Просто удивительно».
И мы смеялись как подорванные.
Как будто у нас не было крестов на ладонях.
Мы беспечные, бесполезные, счастливые, потому что мы не боимся одиночества.
Доктор! Вы можете проснуться завтра утром и не вспомнить меня.
И Персика. Как будто нас у Вас никогда не было.
И ни капли о нас не пожалеть.
Я знаю, на медицинском языке это называется тотальная прогрессирующая амнезия. Мне об этом рассказывал другой доктор.
Но на самом деле это идеальная формула одиночества и пофигизма в одном флаконе.
Потому что каждый день можно начинать заново в абсолютной свободе от вчерашних страхов.
Поэтому забирайте картину.
Она теперь называется «Жизнь не удалась, и х… с ним».
Завтра я опять напишу это письмо и принесу его Вам.
Ждите меня у запасного выхода. Пусть Вас не смущает, что он заперт на замок.
Потому что меня это не останавливает.
Я буду в пачке, куртке и джинсах.
Меня зовут Крошка Мю.

19:01 


@музыка: Фруктовый Кефир - Белый шоколад

@настроение: Мечтательно-вспоминательное

Затерянный

главная